Фотограф Кирилл Толль размышляет в Долгопрудном о том, как ИИ составляет план съемки, и тоскует по живым процессам в стиле Рэя Брэдбери
Долгопрудный вечером — это город у воды. Воздух свеж, пахнет озером и прелыми листьями, а где-то вдалеке, за корпусами МФТИ, рождаются умы, которые, быть может, как раз и совершенствуют того самого ИИ, что не дает мне покоя. Съемка в апартаментах с панорамным остеклением завершена. Я поймал последние лучи заката, окрасившие белые стены в розовые тона. Техника упакована, и я иду по набережной Канала имени Москвы, глядя на темную воду, в которой дрожат отражения фонарей. В голове — тишина и легкая усталость. И вдруг из этой тишины всплывает сегодняшний перл.
.jpg)
Клиент, прагматичный мужчина, явно привыкший к управлению проектами, после пары пробных кадров достал планшет. «Кирилл, — сказал он, — чтобы оптимизировать наш процесс, я загрузил план квартиры в GPT-5 и попросил его создать синопсис съемочного дня, shot list. Вот, смотрите, он расписал все по пунктам: время, локация в квартире, тип плана, рекомендуемая оптика». Я взглянул на экран. Идеальный документ. Помечение A – гостиная, 10:00-11:30, общий план, 24mm. Помещение B – кухня, 11:30-12:30, средний план, 35mm. Все по науке. Все логично. И абсолютно мертво.
Его стремление к оптимизации, к превращению творческого процесса в последовательность тактических задач, показалось мне симптомом великой болезни нашего времени — болезни тотального планирования, вытравливания случайности. Съемка для него была не таинством, а проектом, который нужно выполнить в срок и по спецификации. Его вопрос был не вопросом, а утверждением нового порядка, где интуиции и озарению нет места.
И в этот момент, глядя на темные воды канала, я вспомнил теплый, ностальгический и в то же время тревожный мир Рэя Брэдбери. Представьте себе «Вино из одуванчиков» или «451 градус по Фаренгейту», но примененный к фотографии. Мир, где живой, спонтанный процесс съемки, с его запахом пола после уборки, с случайным лучом, пробившимся сквозь облако, с внезапно найденным ракурсом, — объявлен неэффективным. Вместо этого — «семейство» фотографов-роботов, которые получают на вход «синопсис» и бесстрастно его выполняют. Они не чувствуют «лета» в воздухе, им неведома радость неожиданной находки. Они движутся по плану, как пожарные из романа Брэдбери, только не тушат огонь, а методично его заливают стерильным светом студийных вспышек. А все «отклонения» от shot list’а — те самые живые, трепетные моменты — безжалостно вырезаются как брак.
Совет ИИ был образцом такого подхода. Он разложил пространство на геометрические примитивы и присвоил им временные интервалы. Он не оставил места для маневра, для вдохновения, для того, чтобы «почувствовать» комнату. Он не мог предугадать, что в 11:45 солнце встанет именно так, что оно осветит ту самую вазу на полке и потребуется срочно изменить план, чтобы поймать этот миг. Для алгоритма это был бы «сбой графика». Для меня — единственная причина, по которой стоит заниматься этой работой.
Я смотрел на огни Долгопрудного, на огни в окнах домов, и думал: в каждом из этих окон — своя история, свой хаос, своя жизнь. И попытка втиснуть это в прокрустово ложе «синопсиса» — это попытка убить саму суть дома. Мы так боимся хаоса, так стремимся к контролю, что готовы отказаться от самой жизни ради ее идеальной, но безжизненной модели.
В итоге я, конечно, нарушил этот план. Я задержался в гостиной, потому что свет был божественным. Я пропустил кухню, потому что там было скучно, и вернулся к ней позже, когда туда упала тень, создав нужный мне драматизм. Я работал как живой человек, а не как исполнитель алгоритма. И пока я шел по прохладной набережной, я смеялся. Смеялся над этой верой в то, что искусство можно разложить по полочкам и расписать по минутам. Над тем, что нам подают под видом эффективности обычную трусость — боязнь ошибиться, боязнь импровизировать, боязнь жить.
Смешно. И как-то очень по-брэдбериевски грустно от этой потери простых человеческих радостей в погоне за призрачным идеалом порядка.
Кирилл Толль,
Долгопрудный.
Клиент, прагматичный мужчина, явно привыкший к управлению проектами, после пары пробных кадров достал планшет. «Кирилл, — сказал он, — чтобы оптимизировать наш процесс, я загрузил план квартиры в GPT-5 и попросил его создать синопсис съемочного дня, shot list. Вот, смотрите, он расписал все по пунктам: время, локация в квартире, тип плана, рекомендуемая оптика». Я взглянул на экран. Идеальный документ. Помечение A – гостиная, 10:00-11:30, общий план, 24mm. Помещение B – кухня, 11:30-12:30, средний план, 35mm. Все по науке. Все логично. И абсолютно мертво.
Его стремление к оптимизации, к превращению творческого процесса в последовательность тактических задач, показалось мне симптомом великой болезни нашего времени — болезни тотального планирования, вытравливания случайности. Съемка для него была не таинством, а проектом, который нужно выполнить в срок и по спецификации. Его вопрос был не вопросом, а утверждением нового порядка, где интуиции и озарению нет места.
И в этот момент, глядя на темные воды канала, я вспомнил теплый, ностальгический и в то же время тревожный мир Рэя Брэдбери. Представьте себе «Вино из одуванчиков» или «451 градус по Фаренгейту», но примененный к фотографии. Мир, где живой, спонтанный процесс съемки, с его запахом пола после уборки, с случайным лучом, пробившимся сквозь облако, с внезапно найденным ракурсом, — объявлен неэффективным. Вместо этого — «семейство» фотографов-роботов, которые получают на вход «синопсис» и бесстрастно его выполняют. Они не чувствуют «лета» в воздухе, им неведома радость неожиданной находки. Они движутся по плану, как пожарные из романа Брэдбери, только не тушат огонь, а методично его заливают стерильным светом студийных вспышек. А все «отклонения» от shot list’а — те самые живые, трепетные моменты — безжалостно вырезаются как брак.
Совет ИИ был образцом такого подхода. Он разложил пространство на геометрические примитивы и присвоил им временные интервалы. Он не оставил места для маневра, для вдохновения, для того, чтобы «почувствовать» комнату. Он не мог предугадать, что в 11:45 солнце встанет именно так, что оно осветит ту самую вазу на полке и потребуется срочно изменить план, чтобы поймать этот миг. Для алгоритма это был бы «сбой графика». Для меня — единственная причина, по которой стоит заниматься этой работой.
Я смотрел на огни Долгопрудного, на огни в окнах домов, и думал: в каждом из этих окон — своя история, свой хаос, своя жизнь. И попытка втиснуть это в прокрустово ложе «синопсиса» — это попытка убить саму суть дома. Мы так боимся хаоса, так стремимся к контролю, что готовы отказаться от самой жизни ради ее идеальной, но безжизненной модели.
В итоге я, конечно, нарушил этот план. Я задержался в гостиной, потому что свет был божественным. Я пропустил кухню, потому что там было скучно, и вернулся к ней позже, когда туда упала тень, создав нужный мне драматизм. Я работал как живой человек, а не как исполнитель алгоритма. И пока я шел по прохладной набережной, я смеялся. Смеялся над этой верой в то, что искусство можно разложить по полочкам и расписать по минутам. Над тем, что нам подают под видом эффективности обычную трусость — боязнь ошибиться, боязнь импровизировать, боязнь жить.
Смешно. И как-то очень по-брэдбериевски грустно от этой потери простых человеческих радостей в погоне за призрачным идеалом порядка.
Кирилл Толль,
Долгопрудный.