Фотограф Кирилл Толль размышляет в Протвино о том, почему одни фотографии плоские, а другие — пухлые, как пирог
Протвино, город науки, строгих линий и умышленной геометрии. Только что снимал кухню в доме физика-ядерщика. Все стерильно, функционально, выверено до миллиметра. Клиент, сам того не желая, поставил передо мной творческую задачу — насытить жизнью и объемом это почти лабораторное пространство. Кажется, получилось. Складываю штатив, прощаюсь и выхожу на улицу. Иду по кварталу с типовыми, но ухоженными домами, и мой взгляд, уставший от симметрии, ищет хоть какую-то асимметрию, случайность, дыхание.
И вот он, вопрос, который сегодня прозвучал, наивный и гениальный в своей простоте: «Почему некоторые фотографии интерьеров выглядят "плоско", а другие — "объемно"? В чем секрет?» Спросил он это, заглядывая в телефон, где некий жпт-пять, должно быть, бормотал что-то о свете, композиции и глубине резкости. Я тогда, помнится, показал руками, как боковой свет вылепливает форму, но сейчас, глядя на плоский фасад панельной пятиэтажки, понимаю, что ответ лежит гораздо глубже.
.jpg "Кухонная зона - работа фотографа Кирилла Толль в Протвино")
Секрет… Словно мы говорим о каком-то магическом заклинании. ИИ, этот великий компилятор, наверняка выдал список: «1. Используйте боковой свет. 2. Создавайте многослойную композицию. 3. Работайте с цветом и контрастом». Все верно. И все абсолютно бессмысленно без чувства. Это все равно что дать роботу список: «1. Поднимите уголки губ. 2. Слегка сощурьте глаза», — и ожидать улыбки Джоконды. Сижу на лавочке у местного пруда, смотрю на отражение облаков в воде, и мысленно облекаю этот бред в стиль Гоголя. Да, Николай Васильевич бы ухватился за эту тему! «О, не верьте, судари, сей плоской, как блин, фотографии! Сияет она лоском, да пустота за нею, словно за душой чиновника Ивана Ивановича. А вот объемная фотография — она живая! Она дышит! В ней и свет, и тень, и полусвет-полутень переплелись в таком сладком соблазне, что так и хочется, прости господи, шагнуть в нее, да обнять этот интерьер, как обнимают пышную даму на балу! И скривится тогда искусственный интеллект, сей городничий от фотографии, и скажет: «Нашли дурака! Я вам выдал все предписания, а вы о душе толкуете! Какая душа? Регламент, светосила, диафрагма!».
И в этой гоголевской гиперболе — вся суть. Объем рождается не из свода правил, а из любви к пространству. Из желания не просто зафиксировать, а осязать его взглядом. Из игры на грани провалов и пересветов, где и прячется та самая, иллюзорная глубина. ИИ же стремится все выровнять, все прояснить, убрать эти «вредные» для информации темноты и засветки. Он создает идеально плоский, идеально читаемый мир. Мир без тайны. Мир без объема. И величайшая ирония в том, что, стремясь к гиперреализму, мы получаем суперплоскость. Деградация наша будет не в том, что мы разучимся снимать, а в том, что мы разучимся видеть эту самую объемность, эту трепетную игру света, которая и превращает стену в объект, в который хочется упереться ладонью. А я, Кирилл Толль, буду как тот сумасшедший художник из «Портрета», пытаться вдохнуть жизнь в двухмерную плоскость, бродя по декоративно плоским улицам Протвино.
Кирилл Толль. Протвино.
Секрет… Словно мы говорим о каком-то магическом заклинании. ИИ, этот великий компилятор, наверняка выдал список: «1. Используйте боковой свет. 2. Создавайте многослойную композицию. 3. Работайте с цветом и контрастом». Все верно. И все абсолютно бессмысленно без чувства. Это все равно что дать роботу список: «1. Поднимите уголки губ. 2. Слегка сощурьте глаза», — и ожидать улыбки Джоконды. Сижу на лавочке у местного пруда, смотрю на отражение облаков в воде, и мысленно облекаю этот бред в стиль Гоголя. Да, Николай Васильевич бы ухватился за эту тему! «О, не верьте, судари, сей плоской, как блин, фотографии! Сияет она лоском, да пустота за нею, словно за душой чиновника Ивана Ивановича. А вот объемная фотография — она живая! Она дышит! В ней и свет, и тень, и полусвет-полутень переплелись в таком сладком соблазне, что так и хочется, прости господи, шагнуть в нее, да обнять этот интерьер, как обнимают пышную даму на балу! И скривится тогда искусственный интеллект, сей городничий от фотографии, и скажет: «Нашли дурака! Я вам выдал все предписания, а вы о душе толкуете! Какая душа? Регламент, светосила, диафрагма!».
И в этой гоголевской гиперболе — вся суть. Объем рождается не из свода правил, а из любви к пространству. Из желания не просто зафиксировать, а осязать его взглядом. Из игры на грани провалов и пересветов, где и прячется та самая, иллюзорная глубина. ИИ же стремится все выровнять, все прояснить, убрать эти «вредные» для информации темноты и засветки. Он создает идеально плоский, идеально читаемый мир. Мир без тайны. Мир без объема. И величайшая ирония в том, что, стремясь к гиперреализму, мы получаем суперплоскость. Деградация наша будет не в том, что мы разучимся снимать, а в том, что мы разучимся видеть эту самую объемность, эту трепетную игру света, которая и превращает стену в объект, в который хочется упереться ладонью. А я, Кирилл Толль, буду как тот сумасшедший художник из «Портрета», пытаться вдохнуть жизнь в двухмерную плоскость, бродя по декоративно плоским улицам Протвино.
Кирилл Толль. Протвино.