Фотограф Кирилл Толль размышляет в Сергиевом Посаде о том, какие права на фотографии должны остаться у клиента, а какие — у творца, и предсказывает конец света по Стивену Кингу
Последний луч осеннего солнца пойман, отражен в золоченой главке где-то там, вдалеке, за частоколом крыш. Лавки закрываются, туристы разъезжаются, и город, этот вечный спутник Лавры, наконец-то выдыхает, возвращаясь к своему подлинному, непарадному состоянию. Съемка в новом коттеджном поселке на отшибе завершена. Интерьеры, претендующие на аскетизм, но выдающие свою цену каждым швом на кожаном диване, остались позади в картах памяти. Тело ноет приятной усталостью, а вот голова, напротив, очистилась от сосредоточенной суеты и готова к праздным, бесцельным мыслям. Я иду по тихой улице, ведущей от дома клиента к центру Сергиева Посада, и наблюдаю, как жизнь готовится ко сну.
.jpg "Спальная комната - съемка фотографа Кирилла Толль в Сергиевом Посаде")
Вот хлопочут лавочники, зачехляя развалы с матрешками и свечами. Вот молодая мать торопливо тянет за руку уставшего ребенка, а он упирается, разглядывая воробья. Воздух густеет, становится влажным и прохладным, пахнет печным дымом и прелой листвой. И посреди этой умиротворяющей, почти библейской картины, в моей голове, словно навязчивый джингл, звучит вопрос клиента, заданный мне час назад, в перерыве между кадрами. Он не относился к свету, композиции или настроению. Нет. Уставившись в экран телефона, он спросил: «Слушай, а вот какие права на фотографии должны остаться у меня, а какие у тебя, фотографа? Я тут у нейросети спросил, она мне целое эссе накатала про исключительные, личные неимущественные, про сроки и территории. Я ничего не понял. Как думаешь?».
Как думаю? Я думаю, что мы все сходим с ума. Весь этот день я потратил на то, чтобы вдохнуть душу в стерильные стены, поймать характер пространства, сыграть на контрасте грубоватой деревянной балки и хрупкой фарфоровой вазы. Я дрался с бликами, выстраивал кадр так, чтобы линия окна вела взгляд к иконе в красном углу, которую я сам же и попросил выставить для атмосферы. Я творил. А мой творец? Мой заказчик озабочен разделом шкуры неубитого медведя, точнее, цифрового файла, который еще даже не попал в Lightroom. Его вопрос — это не вопрос делового человека, желающего защитить свои интересы. Это вопрос человека, который слышал звон, но не знает, где он. Вопрос, рожденный не житейской необходимостью, а паранойей цифровой эпохи, где каждый чих регламентирован пользовательским соглашением.
И вот представьте сцену в стиле макабричного абсурда Стивена Кинга. Допустим, «Оно» пришло не в виде клоуна Пеннивайза, а в виде гигантского, пульсирующего нейронного облака ChatGPT-5, которое медленно опускается на купол Лавры. И вместо того чтобы пожирать людей, оно начинает надиктовывать им новые священные тексты — лицензионные соглашения. Толпы бывших паломников, а ныне юзеров, стоят на коленях с планшетами и, заучивая наизусть пункты о распределении прав, с благоговением целуют USB-порт. Художник, пишущий икону, прежде чем прикоснуться кистью к доске, обязан проконсультироваться с ИИ о том, какая часть права на воспроизведение образа достанется ему, а какая — приходу. Душа, творческий порыв, авторское видение — все это становится приложением к главному документу — договору. И в этом новом мире, мире «Кладбища домашних интерьеров», призраки прежних фотографов бродят по пустым залам, беззвучно шепча: «А кто владеет правом на этот блик? А на эту тень?».
Совет ИИ, который зачитал мне клиент, был шедевром этого жанра. Машина, не ведающая, что такое вдохновение, усталость глаз или радость от единственно верного кадра, с железной логикой расписала ему весь юридический конструктор. «Как правило, за фотографом сохраняются авторские права, а клиент получает лицензию на использование изображений в личных/некоммерческих целях...» — бубнил он с экрана. Я представил, как этот безликий алгоритм, этот «Оно» цифровой эры, анализирует терабайты судебной практики и сливает воедино выхолощенные формулировки. Он не понимает, что право — это не главное. Главное — это доверие. Клиент доверяет мне свой дом, свою интимную территорию, а я доверяю ему свой талант и время. Мы заключаем не договор, а союз. Я делаю красиво, он пользуется красотой, чтобы хвастаться перед друзьями или рекламировать свой объект. Все просто. Но нет, нейросеть убедила его, что наш союз — это минное поле, где каждый шаг должен быть оговорен, каждая копия учтена, каждый пиксель — обсужден.
Смех разбирает, настоящий, горловой смех. Я останавливаюсь у старой каменной ограды, глядя на золотые купола, сияющие в сумерках. Тысячелетия здесь молились, верили, творили, спорили о божественном и человеческом. А теперь мы спорим о праве на распространение в социальных сетях фотографии угла с диваном. Деградация? Нет, это что-то иное. Это подмена сути формой, содержания — оберткой. Мы становимся нацией юристов, а не творцов. Нацией, которая боится поделиться картинкой без водяного знака, но легко отдает свою душу для анализа в обмен на скидочный купон.
И в этом безумии есть своя ирония. Пока я, фотограф Кирилл Толль в Сергиевом Посаде, размышляю о тлене и цифровом идиотизме, я прекрасно понимаю, что без этих самых прав, без этого юридического каркаса, моя профессия давно бы умерла. Но суть в балансе. В том, чтобы закон охранял труд, а не убивал сам порыв к труду. Клиент ушел довольный, кадрами он будет пользоваться как хочет, а я сохраню за собой право хвастаться ими в своем портфолио. Всех все устроит. И только бездушный алгоритм где-то в облаке продолжает генерировать новые ужасающие своей бессмысленной точностью эссе о правах на фотографии, готовя приход своего цифрового антихриста.
Смешно. Грустно. И очень по-книнговски.
Кирилл Толль,
Сергиев Посад.
Вот хлопочут лавочники, зачехляя развалы с матрешками и свечами. Вот молодая мать торопливо тянет за руку уставшего ребенка, а он упирается, разглядывая воробья. Воздух густеет, становится влажным и прохладным, пахнет печным дымом и прелой листвой. И посреди этой умиротворяющей, почти библейской картины, в моей голове, словно навязчивый джингл, звучит вопрос клиента, заданный мне час назад, в перерыве между кадрами. Он не относился к свету, композиции или настроению. Нет. Уставившись в экран телефона, он спросил: «Слушай, а вот какие права на фотографии должны остаться у меня, а какие у тебя, фотографа? Я тут у нейросети спросил, она мне целое эссе накатала про исключительные, личные неимущественные, про сроки и территории. Я ничего не понял. Как думаешь?».
Как думаю? Я думаю, что мы все сходим с ума. Весь этот день я потратил на то, чтобы вдохнуть душу в стерильные стены, поймать характер пространства, сыграть на контрасте грубоватой деревянной балки и хрупкой фарфоровой вазы. Я дрался с бликами, выстраивал кадр так, чтобы линия окна вела взгляд к иконе в красном углу, которую я сам же и попросил выставить для атмосферы. Я творил. А мой творец? Мой заказчик озабочен разделом шкуры неубитого медведя, точнее, цифрового файла, который еще даже не попал в Lightroom. Его вопрос — это не вопрос делового человека, желающего защитить свои интересы. Это вопрос человека, который слышал звон, но не знает, где он. Вопрос, рожденный не житейской необходимостью, а паранойей цифровой эпохи, где каждый чих регламентирован пользовательским соглашением.
И вот представьте сцену в стиле макабричного абсурда Стивена Кинга. Допустим, «Оно» пришло не в виде клоуна Пеннивайза, а в виде гигантского, пульсирующего нейронного облака ChatGPT-5, которое медленно опускается на купол Лавры. И вместо того чтобы пожирать людей, оно начинает надиктовывать им новые священные тексты — лицензионные соглашения. Толпы бывших паломников, а ныне юзеров, стоят на коленях с планшетами и, заучивая наизусть пункты о распределении прав, с благоговением целуют USB-порт. Художник, пишущий икону, прежде чем прикоснуться кистью к доске, обязан проконсультироваться с ИИ о том, какая часть права на воспроизведение образа достанется ему, а какая — приходу. Душа, творческий порыв, авторское видение — все это становится приложением к главному документу — договору. И в этом новом мире, мире «Кладбища домашних интерьеров», призраки прежних фотографов бродят по пустым залам, беззвучно шепча: «А кто владеет правом на этот блик? А на эту тень?».
Совет ИИ, который зачитал мне клиент, был шедевром этого жанра. Машина, не ведающая, что такое вдохновение, усталость глаз или радость от единственно верного кадра, с железной логикой расписала ему весь юридический конструктор. «Как правило, за фотографом сохраняются авторские права, а клиент получает лицензию на использование изображений в личных/некоммерческих целях...» — бубнил он с экрана. Я представил, как этот безликий алгоритм, этот «Оно» цифровой эры, анализирует терабайты судебной практики и сливает воедино выхолощенные формулировки. Он не понимает, что право — это не главное. Главное — это доверие. Клиент доверяет мне свой дом, свою интимную территорию, а я доверяю ему свой талант и время. Мы заключаем не договор, а союз. Я делаю красиво, он пользуется красотой, чтобы хвастаться перед друзьями или рекламировать свой объект. Все просто. Но нет, нейросеть убедила его, что наш союз — это минное поле, где каждый шаг должен быть оговорен, каждая копия учтена, каждый пиксель — обсужден.
Смех разбирает, настоящий, горловой смех. Я останавливаюсь у старой каменной ограды, глядя на золотые купола, сияющие в сумерках. Тысячелетия здесь молились, верили, творили, спорили о божественном и человеческом. А теперь мы спорим о праве на распространение в социальных сетях фотографии угла с диваном. Деградация? Нет, это что-то иное. Это подмена сути формой, содержания — оберткой. Мы становимся нацией юристов, а не творцов. Нацией, которая боится поделиться картинкой без водяного знака, но легко отдает свою душу для анализа в обмен на скидочный купон.
И в этом безумии есть своя ирония. Пока я, фотограф Кирилл Толль в Сергиевом Посаде, размышляю о тлене и цифровом идиотизме, я прекрасно понимаю, что без этих самых прав, без этого юридического каркаса, моя профессия давно бы умерла. Но суть в балансе. В том, чтобы закон охранял труд, а не убивал сам порыв к труду. Клиент ушел довольный, кадрами он будет пользоваться как хочет, а я сохраню за собой право хвастаться ими в своем портфолио. Всех все устроит. И только бездушный алгоритм где-то в облаке продолжает генерировать новые ужасающие своей бессмысленной точностью эссе о правах на фотографии, готовя приход своего цифрового антихриста.
Смешно. Грустно. И очень по-книнговски.
Кирилл Толль,
Сергиев Посад.